Navigation – Plan du site
• • • Comptes rendus • • •
Russie ancienne et impériale

D.M. Volodihin, Social´nyj sostav russkogo voevodskogo korpusa pri Ivane IV

A.P. Pavlov
p. 663-667
Notice bibliographique

D.M. Volodihin, Social´nyj sostav russkogo voevodskogo korpusa pri Ivane IV [Composition sociale du corps russe des voevodes sous Ivan IV]. SPb. : Peterburgskoe Vostokovedenie, 2011, 296 p. (Slavica Petropolitana)

Texte intégral

1Книга Д.М. Володихина является первым в историографии специальным монографическим исследованием, посвященным изучению социального состава русских воевод в годы царствования Ивана Грозного (50-е - начало 70-х гг. XVI в.). В многочисленных трудах по истории России времени Ивана IV эта тема рассматривалась лишь попутно, в связи с изучением государева двора, местничества и т.д. Между тем, без детального изучения персонального состава лиц, в руках которых находилось командование важнейшими воинскими соединениями (полками), невозможно в полной мере составить представление о военной, а также социальной и политической опоре русского самодержавия XVI века.

2Д.М. Володихин впервые на основе комплексного изучения всей совокупности сохранившихся источников (разрядных книг, актов, летописей, записок иностранцев и т.д.) составил полный список воевод Русского государства и детально проследил изменение их состава на протяжении 50-х - начала 70-х гг. XVI в. Привлечение данных о происхождении, служебной деятельности, родственных и личных связях позволило автору подробно проанализировать социальный облик воевод времени Ивана Грозного и выявить основные принципы комплектования воеводских кадров.

3Анализ социального состава воевод доопричного периода привел автора к выводу о том, что состав военачальников русской армии в подавляющем большинстве случаев комплектовался из представителей виднейших княжеско-боярских аристократических родов, доля же представителей нетитулованной старомосковской боярской знати была относительно незначительной и, более того, заметно сокращалась. Лишь в единичных случаях должности воевод (и то невысокого уровня) получали представители неаристократических дворянских родов. Данные наблюдения заставляют еще раз подвергнуть сомнению распространенные в историографии представления о противостоянии централизованной монархической власти России и княжеско-боярской аристократии.

4Особый интерес вызывают выводы Д.М. Володихина о способах комплектования состава опричных воевод. На первом этапе опричнины в составе опричного воеводского корпуса преобладала нетитулованная старомосковская знать. Наиболее заметную роль играли здесь члены рода Плещеевых, стоявшие у истоков опричнины. Однако на позднем этапе опричной истории (с середины 1570 г.), в связи с опалами и казнями представителей «старой опричной гвардии» (в том числе Плещеевых) и зачислением в состав опричного двора новых лиц – выходцев из знатных княжеских родов (князей Трубецких, Барбашиных-Суздальских, Пронских, Хованских, Одоевских, Темкиных-Ростовских), картина меняется и воеводский корпус опричнины, как и в доопричный период, комплектуется уже преимущественно из высокородных титулованных аристократов. Хотя, как показывает Д.М. Володихин, отдельные представители неродословных дворянских фамилий, фавориты Ивана Грозного, добились в годы опричнины назначений на воеводские должности, их общая численность в составе опричных воевод по сравнению со знатью была незначительной и они получали, как правило, второстепенные воеводские должности. В этом смысле, справедливо заключает автор, опричнина отнюдь не была «революционным переворотом» и при комплектовании состава опричных воевод господствующим оставался родовой, местнический принцип назначения. В годы опричнины произошло заметное усиление системы фаворитизма, протекции, личных и родственных связей, однако это обстоятельство, как показывает автор, не изменило радикально самой конструкции вооруженных сил и не привело к замене традиционного «родового» принципа формирования военной элиты принципом личной преданности монарху и заслуг перед ним. Данный вывод может служить новым убедительным опровержением распространенного в историографии мнения о коренной ломке традиционной военной и политической системы Московского государства в годы опричнины.

5Наряду с новыми выводами о военной организации русского государства XVI в. книга Д.М. Володихина содержит немало ценных наблюдений по истории отдельных лиц и родов, о составе государева двора. Ряд уточнений по сравнению с работами предшественников (А.А. Зимина, В.Б. Кобрина и др.) был сделан автором относительно состава опричного двора Ивана Грозного. Так, важными представляются наблюдения автора о том, что только на завершающем этапе опричнины в ее состав и в состав опричного воеводского корпуса вошел целый ряд представителей высокородной княжеской знати (князья Трубецкие, Одоевский, Пронский и др.). Работа Д.М. Володихина представляет интерес не только как исследование собственно военной элиты, но и как справочное пособие по истории и генеалогии верхушки служилого сословия Русского государства XVI в.

6Не все положения книги Д.М. Володихина можно признать бесспорными. Можно усомниться в правомерности употребления автором самого термина «воеводский корпус». Такого понятия и такого особого института в источниках Московского периода мы не встречаем. Как известно, служебная система допетровской Руси не знала четкого разделения (специализации) на военную, административную и придворную службу. Как показывает и сам Д.М. Володихин, для «воеводского корпуса» рассматриваемого времени была характерна значительная «текучка кадров» – большая часть воевод упоминается в этой должности один или два раза. Следовательно, как можно заключить, основная часть служебной деятельности этих лиц протекала вне воеводской службы.

7Некоторой модернизацией отличаются и используемые автором понятия «самостоятельные отряды», «самостоятельные полевые соединения» и т.д. Автор утверждает, что воеводы высшего уровня − командующие самостоятельными полевыми соединениями, полевыми армиями (воеводы большого полка), а также гарнизонами и строительством крепостей − были облечены особым доверием царя, на них якобы возлагалось решение самых масштабных военных задач и именно они располагали наибольшей самостоятельностью в принятии решений (с. 141, 165). Однако вопрос о степени их самостоятельности, о самом механизме принятия оперативных решений в условиях боевых действий нуждается в более развернутом обосновании и специальном исследовании. Как отмечает сам автор, далеко не все командиры, стоявшие во главе полевых армий (воеводы большого полка), обладали военными талантами и имели необходимый боевой опыт (см., например, с. 176). В ряде случаев ответственность за боевые действия воинского подразделения принимали на себя командиры «второго уровня», вторые воеводы полка (с. 86, 178,179, 203). Автор пишет, что представителям старомосковских родов «редко доверяли» крупные соединения (с. 87). Однако, как известно, при назначении на воеводские должности в XVI в. исходили не только (и не столько) из доверия или недоверия, сколько из местнического положения служилого человека.

8К сожалению, тема местнических взаимоотношений между различными служилыми родами на страницах работы не всегда подвергается детальному изучению. Проблему местничества – важнейшего регулятора служебных отношений внутри правящей и военной элиты русского государства – автор не вполне правомерно рассматривает как «периферийную» для своего исследования (с. 12, 29). Далеко не всегда автор пытается установить реальную систему местнического старшинства среди воевод, ограничиваясь зачастую лишь общими дефинициями – «титулованные» и «нетитулованные» аристократы, «худородные дворяне». Между тем, как известно, представители виднейших нетитулованных (старомосковских) боярских родов в местническом плане нередко стояли выше титулованных аристократов. Недостаточно конкретный и детальный анализ местнических взаимоотношений между служилыми людьми может поставить под сомнение и некоторые выводы работы. Так, автор утверждает, что «возвышение князя Ф.М. Трубецкого было одним из шагов, возвращавших систему местничества к прежнему состоянию, потревоженному в первые годы опричнины» (с. 169, примечание 46). Показателем нарушения местнической традиции в начальный период опричнины автор считает доминирование на воеводских постах опричнины представителей нетитулованной знати (Плещеевых, а также Умного-Колычевых). Однако делать бесспорный вывод о нарушении местничества можно лишь в том случае, если мы ответим на вопрос − занимали ли Плещеевы и Колычевы по отношению к другим воеводам «места», не соответствовавшие их местническому статусу. Кстати, вхождение кн. Ф.М. Трубецкого в состав опричного «воеводского корпуса» не смогло положить конец местническим злоупотреблениям. Известно, что в росписи похода на Двину в 1577 г. родственник кн. Ф.М. Трубецкого кн. Т.Р. Трубецкой, служивший в составе особого двора Ивана IV, был написан выше более знатного, по тогдашним понятиям, земского воеводы кн. И.И. Голицына, род которого в результате понес ощутимый местнический урон.

9Производя классификацию воевод опричного корпуса в соответствии с уровнем их назначения на службу, – первый воевода большого полка, первые воеводы других полков, вторые воеводы в полках и т.д. (с. 141 и др.) – автору следовало бы полнее соотнести ее с уровнями самих военных походов. Так, среди воевод низшего, 3-го уровня («яруса»), занимавших посты второго воеводы, автор называет видных опричников и родословных людей – В.П. Яковлева-Захарьина и кн. В.А. Сицкого (с. 222-224, 241). Но, как видно из разрядных росписей, свои «второстепенные» посты эти лица занимали, прежде всего потому, что на первые «места» тогда были назначены еще более знатные и видные деятели (князья М.Т. Черкасский, П.Т. Шейдяков, Ф.М. Трубецкой и др.).

10Спорными представляются суждения автора о том, что старомосковская знать, недовольная засильем родовитых «княжат» в сфере воеводского управления в доопричный период, в годы опричнины взяла своего рода «реванш» (с. 74, 166). Однако никаких прямых данных, почерпнутых из источников, о том, что нетитулованная знать проявляла «недовольство» засильем в армии «княжат», автор не приводит. «Реванш» со стороны старомосковского боярства в работе показан на примере активизации воеводской деятельности лишь узкой группы виднейших опричников (родового клана Плещеевых, а также Умного-Колычевых). Но реализовала ли свое стремление взять «реванш» у «княжат» старомосковская знать в целом, остается неясным.

11Трудно согласиться с утверждениями автора о том, что едва ли не главнейшей стороной опричнины была военная реформа – создание отдельного опричного боевого корпуса (с. 36, 40, 262). Согласно указу об опричнине 1565 г. и другим источникам, выделение корпуса опричников в 1 000 человек предназначалось (по крайней мере, первоначально) прежде всего для охраны личности государя и выполнения внутренних, полицейских функций борьбы с «изменой» в государстве. Как отмечает сам Д.М. Володихин, определенные и регулярные сведения об особых опричных военных формированиях на театрах военных действий (это уже отмечалось в литературе) имеются только начиная с осени 1567 г. Автор полагает, что отсутствие подобных известий для более раннего времени объясняется необходимостью держать наготове вооруженные опричные отряды на случай выступления земской оппозиции (с. 130-133). Таким образом, автор, по сути, признает, что изначальная функция опричного корпуса была не военной, а полицейской. Думается, что сравнительно позднее появление особых опричных воинских формирований на полях военных действий было связано с постепенностью увеличения территории опричнины и соответственным ростом численности опричников, что в определенный момент превратило их в реальную боевую силу.

12Полемизируя с мнением предшественников (в том числе с автором этих строк) о значительном возвышении на последнем этапе опричнины и в послеопричный период худородных выдвиженцев Ивана Грозного (с. 33-35, 38-40), автор приводит данные, свидетельствующие о том, что на военной службе в качестве воевод эти лица занимали, по сравнению с представителями знати, довольно скромные посты и не играли ведущей роли в сфере военного командования. Однако эти данные, важные для понимания положения дел в армейском руководстве, сами по себе еще недостаточны для пересмотра вопроса о соотношении сил внутри правящей дворовой элиты в целом. При изучении данной проблемы наряду с анализом иерархии военных постов следует учитывать и другие показатели (чиновное продвижение, вхождение в Думу, рост землевладения и т.д.), а также исследовать вопрос о том, кто составлял ближайшее окружение монарха и участвовал в принятии важнейших политических решений и, в том числе, определял общую военную стратегию государства.

13Высказанные замечания не отменяют, однако, общего позитивного значения рецензируемой работы. Оригинальные исследовательские подходы, представленные в книге Д.М.Володихина, позволяют заново обратиться к изучению проблем военной и социальной истории России эпохи Ивана Грозного.

Haut de page

Pour citer cet article

Référence électronique

A.P. Pavlov, « D.M. Volodihin, Social´nyj sostav russkogo voevodskogo korpusa pri Ivane IV », Cahiers du monde russe [En ligne], 52/4 | 2011, mis en ligne le 03 décembre 2012, Consulté le 16 avril 2014. URL : http://monderusse.revues.org/7567

Haut de page

Droits d'auteur

© École des hautes études en sciences sociales, Paris.

Haut de page